В бианки синичкин календарь читать текст


В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст


Лучшие новости сайта

 

 

   Что рассказать ребенку перед сном?
   Конечно, самые замечательные волшебные сказки мира!
   Читайте сказки в наших выпусках и рассказывайте своим детям.
   Шрифт выпусков удобен для самостоятельного чтения младшими школьниками.
   Для родителей — ссылки о здоровье, питании и воспитании детей разных возрастов.

 

 

 

Cм. на сайте
   Для детского творчества:





   Для родителей:
и





   Для чтения родителей и старших детей:

 

У одного человека было девять сыновей; младшего звали Булат. Вот подросли они и попросили отца женить их.

 

— Только, — сказали сыновья, — найди такого человека, чтобы у него было столько же дочерей, сколько нас братьев, иначе не женимся.

 

— Дети мои, будьте вы счастливы, только боюсь я, что не найти мне такого человека. Все же поищу, помогу вам, — сказал отец и отправился в путь.

 

Шел, шел, подошел к жилью одного дэва.

 

— Эй, дэв! Сколько у тебя дочерей?

 

— Восемь, — говорит дэв.

 

— Так не быть нам в родстве.

 

Пошел дальше.

 

Шел, шел, дошел до другого дэва.

 

— Эй, дэв! Сколько у тебя дочерей?

 

— Семь, — говорит дэв.

 

— Не породнимся мы с тобой.

 

Пошел дальше. Шел, шел и дошел до одного царя. Узнал, что у царя есть восемь дочерей, все невесты, одна другой красивей. Задумался отец. Что делать? Породниться с царем — один сын без жены остается, а нет, где девять сестер сыскать?

 

«Эх, что будет, то будет!» — подумал он и послал свата к царю.

 

Согласился царь, вырядил для свадьбы всех своих дочерей, отдал им в приданое полцарства и отправил к женихам.

 

Едет отец домой, везет восемь царских дочерей. Вот переезжают они мост, задержались на нем немного.

 

Вдруг из-под моста высунулся Красный дэв, схватил того человека и ни вперед, ни назад пройти не дает.

 

— Кто ты, что тебе нужно?

 

— Я Красный дэв, обещай прислать ко мне сына своего Булата, иначе не отпущу.

 

Что делать, нет выхода — обещал отец.

 

Едет отец дальше, ножом ему губы не раздвинешь — так затосковал, словно всех его девять сыновей кто истребил.

 

Увидели сыновья отца, выехали ему навстречу. Впереди всех Булат скачет.

 

— Слава тебе, отец! И сам счастливо вернулся, и всех невест привез.

 

Не отвечает отец. Удивился Булат, повторил приветствие:

 

— Отец, слава тебе! И сам счастливо вернулся, и невест сыновьям привез.

 

И на это отец не отвечает.

 

Загрустил Булат, идет к матери, просит:

 

— Мать, не спросишь ли ты отца, почему он не говорит со мной?

 

Привел отец в дом восемь невест.

 

Спрашивает мать:

 

— Почему ты не говоришь с Булатом?

 

— Эх, лучше бы всех сыновей потерять, а того бы не видеть: Красный дэв остановил меня на мосту, потребовал голову Булата — не пускал иначе, потому-то и тяжело мне так, потому-то и не говорю я с ним.

 

Стоит Булат за дверью и все слышит. Только сказал отец, бросился к нему Булат и говорит:

 

— Отец! Не горюй об этом. Я нынче же пойду к дэву, ничего он со мной не сделает.

 

Собрался Булат, отправился к дэву. А тот ждет его разинув рот. Только увидел, обрадовался, словно ему двери на небо открылись.

 

— Булат, сходи-ка ты...

 

— Ах ты, такой-сякой, грязный-немытый, — перебил Булат, — ничего я не знаю, никуда не пойду... Дай отдохнуть раньше, там посмотрим.

 

Отдохнул Булат, и говорит опять дэв:

 

— Эй, Булат, сходи-ка ты к царю, у него есть одна дочь, самая прекрасная, приведи ее мне в жены.

 

Вышел Булат от дэва. Стоит, не знает, как быть. Видит — идет старушка.

 

— Эй, бабушка, сделай доброе дело, научи, как быть.

 

— К этому царю многие ходили за его дочерью, но никто живым не вернулся. Только ты не бойся, сделай, как я тебя научу, все будет хорошо.
Встретишь в пути трех человек: одного, что ест много, другого, что пьет много, третьего — что много на себе тащит. Возьми всех троих с собой, пригодятся они тебе у царя.

 

Попрощался Булат со старухой, пошел дальше. Идет полем, видит — человек целые комья земли глотает, а сам все приговаривает:

 

— Ай, есть хочу, ай, еще хочу!

 

Попросил Булат человека того пойти вместе с ним. Пошли вдвоем.

 

Шли, шли, видят — стоит человек, подставил рот под водопад, пьет, а сам все приговаривает:

 

— Ай, пить хочу, ай, еще хочу!

 

И его попросил Булат пойти с ним. Пошли втроем.

 

Шли, шли, видят — человек все камни с поля на спину себе кладет, да еще приговаривает:

 

— Мало, мало, еще хочу!

 

Позвал Булат и его, пошел и он. Идут вчетвером.

 

Пришли к царю. Попросил Булат царскую дочь в жены.

 

Сказал царь:

 

— Съедите до вечера девять корзин хлеба — отдам дочь.

 

Сказал Булат едоку:

 

— Ты в поле землю глотал да еще приговаривал: «Есть хочу, еще хочу» — покажи-ка теперь себя.

 

Принесли девять корзин хлеба. Подпустили парня, к вечеру и крошки хлеба не осталось.

 

Доложил Булат об этом царю и попросил дочь в жены.

 

Сказал царь:

 

— Еще одну задачу задам, выполните — берите дочь. Выпьете со своими товарищами полный чан пива — отдам дочь.

 

Попросил Булат того, что из водопада пил. Наклонился тот к чану, вылакал все и капли не оставил.

 

Доложили царю. Не понравилось это ему, не хочет он отдавать дочь Булату, да что делать?

 

Сказал царь:

 

— Дай три дня сроку, отдам дочь.

 

Не согласен Булат.

 

— Даешь, так отдавай, а нет — мы и так возьмем.

 

Сказал Булат товарищу, что камни на спине таскал:

 

— Вот когда понадобилась твоя помощь. Взвали себе на спину дворец царя и пойдем.

 

Схватил парень весь дворец, взвалил себе на спину и понес. Сидят во дворце и царь и его дочка.

 

Испугался царь, просит Булата:

 

— Меня хоть оставьте, а дочь уж берите.

 

Согласился Булат. Отдал царь за дочкой много добра, благословил и отпустил.

 

Идет Булат, радуется. Только то его заботит, что дочь царя надо дэву отдать. Не пошел он к дэву, а пошел к знакомой старушке. Рассказал — так и так мое дело, научи, как быть?

 

Старушка сказала:

 

— Девушку к дэву в дом не вводи, а скажи дэву: привел красавицу, выйди, взгляни на нее. Выйдет он, а ты скорей спусти ему на голову жернов, что у него над дверью на цепи висит. Сумеешь, дело твое сделано.

 

Булат так и поступил. Сказал дэву:

 

— Эй ты, пачкун! Привел тебе дочь царя, вот она, выйди, взгляни!

 

Обрадовался дэв, выскочил наружу. Только он вышел, спустил Булат цепь, упал жернов прямо на дэва, с землей его сровнял.

 

Поделил Булат дэвово добро на четыре части, три части своим товарищам отдал, четвертую — старушке, себе взял красавицу и пошел домой.

 

Обрадовались все Булату и долго веселились. ЯНВАРЬ

 

Зинька была молодая синичка, и своего гнезда у нее не было. Целый день она перелетала с места на место, прыгала по заборам, по ветвям, по крышам, — синицы народ бойкий. А к вечеру присмотрит себе пустое дупло или щелку какую под крышей, забьется туда, распушит попышней свои перышки, — кое-как и переспит ночку.

 

Но раз — среди зимы — посчастливилось ей найти свободное воробьиное гнездо. Помещалось оно над окном за оконницей. Внутри была целая перина мягкого пуха. И в первый раз, как вылетела из родного гнезда, Зинька заснула в тепле и покое. Вдруг ночью ее разбудил сильный шум. Шумели в доме, из окна бил яркий свет.

 

Синичка испугалась, выскочила из гнезда и, уцепившись коготками за раму, заглянула в окно. Там в комнате стояла большая — под самый потолок елка, вся в огнях, и в снегу, и в игрушках. Вокруг нее прыгали и кричали дети. Зинька никогда раньше не видела, чтобы люди так вели себя по ночам. Ведь она родилась только прошлым летом и многого еще на свете не знала.

 

Заснула она далеко за полночь, когда люди в доме наконец успокоились и в окне погас свет.

 

А утром Зиньку разбудил веселый, громкий крик воробьев. Она вылетела из гнезда и спросила их:

 

— Вы что, воробьи, раскричались? И люди сегодня всю ночь шумели, спать не давали. Что такое случилось?

 

— Как? — удивились воробьи. — Разве ты не знаешь какой сегодня день? Ведь сегодня Новый год, вот все и радуются — и люди и мы.

 

— Как это — Новый год? — не поняла синичка.

 

— Ах ты, желторотая! — зачирикали воробьи. — Да ведь это самый большой праздник в году! Солнце возвращается к нам и начинает свой календарь. Сегодня первый день января.

 

— А что это "январь", "календарь"?

 

— Фу, какая ты еще маленькая! — возмутились воробьи. — Календарь — это расписание работы солнышка на весь год. Год состоит из месяцев, и январь — его первый месяц, носик года. За ним идет еще десять месяцев — столько, сколько у людей пальцев на передних лапах: февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь. А самый последний месяц, двенадцатый, хвостик года — декабрь. Запомнила?

 

— Не-ет, — сказала синичка. — Где же сразу столько запомнить! "Носик", "десять пальцев" и "хвостик" запомнила. А называются они все уж больно мудрено.

 

— Слушай меня, — сказал тогда Старый Воробей. — Ты летай себе по садам, полям и лесам, летай да присматривайся, что кругом делается. А как услышишь, что месяц кончается, прилетай ко мне Я тут живу, на этом доме под крышей. Я буду тебе говорить, как каждый месяц называется. Ты все их по очереди и запомнишь. — Вот спасибо! — обрадовалась Зинька. — Непременно буду прилетать к тебе каждый месяц. До свиданья!

 

И она полетела и летала целых тридцать дней, а на тридцать первый вернулась и рассказала Старому Воробью все, что приметила.

 

И Старый Воробей сказал ей:

 

— Ну вот, запомни: январь — первый месяц года — начинается с веселой елки у ребят. Солнце с каждым днем понемножечку начинает вставать раньше и ложиться позже. Свету день ото дня прибывает, а мороз все крепчает, небо все в тучах. А когда проглянет солнышко, тебе, синичке, хочется петь. И ты тихонько пробуешь голос: "Зинь-зинь-тю! Зинь-зинь-тю!"

 

 

ФЕВРАЛЬ

 

Опять выглянуло солнышко, да такое веселое, яркое. Оно даже пригрело немножко, с крыш повисли сосульки, и по ним заструилась вода.

 

"Вот и весна начинается", — решила Зинька. Образовалась и запела звонко:

 

— Зинь-зинь-тан! Зинь-зинь-тан! Скинь кафтан!

 

— Рано, пташечка, запела, — сказал ей Старый Воробей. — Смотри еще, сколько морозу будет. Еще наплачемся.

 

— Ну да! — не поверила синичка. — Полечу-ка нынче в лес, узнаю, какие там новости.

 

И полетела.

 

В лесу ей очень понравилось: такое множество деревьев! Ничего, что все ветки залеплены снегом, а на широких лапах елок навалены целые сугробики. Это даже очень красиво. А прыгнешь на ветку — снег так и сыплется и сверкает разноцветными искрами.

 

Зинька прыгала по веткам, стряхивала с них снег и осматривала кору. Глазок у нее острый, бойкий — ни одной трещинки не пропустит.

 

Зинька тюк острым носиком в трещинку, раздолбит дырочку пошире — и тащит из-под коры какого-нибудь насекомыша-букарашку.

 

Много насекомышей набивается на зиму под кору — от холода. Зинька вытащит и съест. Так кормится. А сама примечает, что кругом.

 

Смотрит: лесная мышь из-под снега выскочила. Дрожит, вся взъерошилась. — Ты чего? — Зинька спрашивает.

 

— Фу, напугалась! — говорит лесная мышь.

 

Отдышалась и рассказываает:

 

— Бегала я в куче хвороста под снегом, да вдруг и провалилась в глубокую яму. А это, оказывается, медведицына берлога. Лежит в ней медведица, и два махоньких новорожденных медвежонка у нее. Хорошо, что они крепко спали, меня не заметили. Полетела Зинька дальше в лес; дятла встретила, красношапочника. Подружилась с ним.

 

Он своим крепким граненым носом большие куски коры ломает, жирных личинок достает. Синичке после него тоже кое-что перепадает. Летает Зинька за дятлом, веселым колокольчиком звенит по лесу:

 

— Каждый день все светлей, все веселей, все веселей!

 

Вдруг зашипело вокруг, побежала по лесу поземка, загудел лес, и стало в нем темно, как вечером. Откуда ни возьмись, налетел ветер, деревья закачались, полетели сугробики с еловых лап, снег посыпал, завился — началась пурга.

 

Зинька присмирела, сжалась в комочек, а ветер так и рвет ее с ветки, перья ерошит и леденит под ними тельце. Хорошо, что дятел пустил ее в свое запасное дупло, а то пропала бы синичка.

 

День и ночь бушевала пурга, а когда улеглась и Зинька выглянула из дупла, она не узнала леса, так он весь был залеплен снегом. Голодные волки промелькнули между деревьями, увязая по брюхо в рыхлом снегу. Внизу под деревьями валялись обломанные ветром сучья, черные, с содранной корой.

 

Зинькьа слетела на один из них — поискать под корой насекомышей. Вдруг из-под снега — зверь! Выпрыгнул и сел. Сам весь белый, уши с черными точками держит торчком. Сидит столбиком, глаза на Зиньку выпучил.

 

У Зиньки от страха и крылышки отнялись.

 

— Ты кто? — пискнула.

 

— Я беляк. Заяц я. А ты кто?

 

— Ах, заяц! — обрадовалась Зинька. — Тогда я тебя не боюсь. Я синичка. Она хоть раньше зайцев в глаза не видала, но слышала, что они птиц не едят и сами всех боятся.

 

— Ты тут и живешь, на земле? — спросила Зинька.

 

— Тут и живу.

 

— Да ведь тебя тут совсем занесет снегом!

 

— А я и рад. Пурга все следы замела и меня занесла — вот волки рядом пробежали, а меня и не нашли.

 

Подружилась Зинька и с зайцем. Так и прожила в лесу целый месяц, и все было: то снег, то пурга, а то и солнышко выглянет, — денек простоит погожий, но все равно холодно.

 

Прилетела к Старому Воробью, рассказала ему все, что приметила, он и говорит:

 

— Запоминай: вьюги да метели под февраль полетели. В феврале лютеют волки, а у медведицы в берлоге медвежатки родятся. Солнышко веселей светит и дольше, но морозы еще крепкие. А теперь лети в поле.

 

 

МАРТ

 

Полетела Зинька в поле. Синичке ведь где хочешь жить можно: были бы хоть кустики, а уж она себя прокормит. В поле, в кустах, жили серые куропатки — красивые такие полевые курочки с шоколадной подковкой на груди.

 

Целая стая их тут жила, зерна из-под снега выкапывала. — А где же тут спать? — спросила у них Зинька.

 

— А ты делай, как мы, — говорят куропатки. — Вот гляди.

 

Поднялись все на крылья, разлетелись пошибче — да бух с разлету в снег! Снег сыпучий, — обсыпался и прикрыл их. И сверху их никто не увидит, и тепло им там, на земле, под снегом.

 

"Ну нет, — думает Зинька, — синички так не умеют. Поищу себе получше ночлега".

 

Нашла в кустах кем-то брошенную плетеную корзиночку, забралась в нее, да и заснула там. И хорошо, что так сделала. День-то простоял солнечный. Снег наверху подтаял, рыхлый стал. А ночью мороз ударил.

 

Утром проснулась Зинька, ждет — где же куропатки? Нигде их не видно. А там, где они вечером в снег нырнули, наст блестит — ледяная корка. Поняла Зинька, в какую беду попали куропатки: сидят теперь, как в тюрьме, под ледяной крышей и выйти не могут. Пропадут там под ней все до одной! Что тут делать?

 

Да ведь синички — боевой народ. Зинька слетела на наст — и давай долбить его крепким своим, острым носиком. И продолбила, — большую дырку сделала. И выпустила куропаток из тюрьмы.

 

Вот уж они ее хвалили, благодарили! Натаскали ей зерен, семечек разных:

 

— Живи с нами, никуда не улетай!

 

Она и жила. А солнце день ото дня ярче, день ото дня жарче. Тает, тает в поле снег. И уж так его мало осталось, что больше не ночевать в нем куропаткам: мелок стал. Перебрались куропатки в кустарник спать, под Зинькиной корзинкой.

 

И вот, наконец, в поле на пригорках показалпась земля. И как же все ей обрадовались!

 

Тут не прошло и трех дней — откуда ни возьмись, уж сидят на проталинах черные, с белыми носами грачи. Здравствуйте! С прибытием! Ходят важные, тугим пером поблескивают, носами землю ковыряют: червяков да личинок из нее потаскивают.

 

А скоро за ними и жаворонки и скворцы прилетели, песнями залились.

 

Зинька с радости звенит-захлебывается:

 

— Зинь-зингь-на! Зинь-зинь-на! К нам весна! К нам весна! К нам весна!

 

Так с этой песенкой и прилетела к Старому Воробью. И он ей сказал:

 

— Да. Это месяц март. Прилетели грачи, — значит, правда весна началась. Весна начинается в поле. Теперь лети на реку.

 

 

АПРЕЛЬ

 

Полетела Зинька на реку.

 

Летит над полем, летит над лугом, слышит: всюду ручьи поют. Поют ручьи, бегут ручьи, — все к реке собираются.

 

Прилетела на реку, а река страшная: лед на ней посинел, у берегов вода выступает. Видит Зинька: что ни день, то больше ручьев бежит к реке.

 

Проберется ручей по овражку незаметно под снегом и с берега — прыг в реку! И скоро многое множество ручьев, ручейков и ручьишек набилось в реку — под лед попрятались.

 

Тут прилетела тоненькая черно-белая птичка, бегает по берегу, длинным хвостиком покачивает, пищит:

 

— Пи-лик! Пи-лик!

 

— Ты что пищишь! — спрашивает Зинька. — Что хвостиком размахиваешь?

 

— Пи-лик! — отвечает тоненькая птичка. — Разве ты не знаешь, как меня зовут? Ледоломка. Вот сейчас раскачаю хвост, да как тресну им по льду, так лед и лопнет, и река пойдет. — Ну да! — не поверила Зинька. — Хвастаешь.

 

— Ах так! — говорит тоненькая птичка. — Пи-лик!

 

И давай еще пуще хвостик раскачивать.

 

Тут вдруг как бухнет где-то вверху по реке, будто из пушки! Ледоломка порх — и с перепугу так крылышками замахала, что в одну минуту из глаз пропала.

 

И видит Зинька: треснул лед, как стекло. Это ручьи — все, что набежали в реку, — как понатужились, нажали снизу — лед и лопнул. Лопнул и распался на льдины, большие и малые.

 

Река пошла. Пошла и пошла, — и уж никому ее не остановить. Закачались на ней льдины, поплыли, бегут, друг друга кружат, а тех, что сбоку, на берег выталкивают.

 

Тут сейчас же и всякая водяная птица налетела, точно где-то здесь, рядом, за углом ждала: утки, чайки, кулики-долгоножки. И, глядь, Ледоломка вернулась, по берегу ножонками семенит, хвостом качает.

 

Все пищат, кричат, веселятся. Кто рыбку ловит, ныряет за ней в воду, кто носом в тину тыкает, ищет там что-то, кто мушек над берегом ловит.

 

— Зинь-зинь-хо! Зинь-зинь-хо! Ледоход, ледоход! — запела Зинька. И полетела рассказать Старому Воробью, что видела на реке. И старый Воробей сказал ей: — Вот видишь: сперва весна приходит в поле, а потом на реку. Запомни: месяц, в который у нас реки освобождаются ото льда, называется апрель. А теперь лети-ка опять в лес: увидишь, что там будет. И Зинька скорей полетела в лес.

 

 

МАЙ

 

В лесу еще было полно снегу. Он спрятался под кустами и деревьями, и солнцу трудно было достать его там. В поле давно уже зеленела посеянная с осени рожь, а лес все еще стоял голый.

 

Но уже было в нем весело, не то что зимой. Налетело много разных птиц, и все они порхали между деревьями, прыгали по земле и пели, — пели на ветвях, на макушках деревьев и в воздухе. Солнце теперь вставало очень рано, ложилось поздно и так усердно светило всем на земле и так грело, что жить стало легко. Синичке больше не надо было заботиться о ночлеге: найдет свободное дупло — хорошо, не найдет — и так переночует где-нибудь на ветке или в чаще.

 

И вот раз вечерком ей показалось, будто лес в тумане. Легкий зеленоватый туман окутал все березы, осины, ольхи. А когда на следующий день над лесом поднялось солнце, на каждой березе, на всякой веточке показались точно маленькие зеленые пальчики: это стали распускаться листья.

 

Тут и начался лесной праздник. Засвистал, защелкал в кустах соловей.

 

В каждой луже урчали и квакали лягушки. Цвели деревья и ландыши. Майские жуки с гуденьем носились между ветвями. Бабочки порхали с цветка на цветок. Звонко куковала кукушка.

 

Друг Зиньки, дятел-красношапочник, и тот не тужил, что не умеет петь: отыщет сучок посуше и так лихо барабанит по нему носом, что по всему лесу слышна звонкая барабанная дробь.

 

А дикие голуби поднимались высоко над лесом и проделывали в воздухе головокружительные фокусы и мертвые петли. Каждый веселился на свой лад, кто как умел.

 

Зиньке все было любопытно. Зинька всюду поспевала и радовалась вместе со всеми.

 

По утрам на заре слышала Зинька чьи-то громогласные крики, будто в трубы кто-то трубил где-то за лесом. Полетела она в ту сторону и вот видит: болото, мох да мох, и сосенки на нем растут.

 

И ходят на болоте такие большие птицы, каких никогда еще Зинька не видела, — прямо с баранов ростом, и шеи у них долгие-долгие. Вдруг подняли они свои шеи, как трубы, да как затрубят, как загремят:

 

— Тррру-рру-у! Тррру-рру!

 

Совсем оглушили синичку. Потом один растопырил крылья и пушистый свой хвост, поклонился до земли соседям да вдруг и пошел в пляс: засеменил, засеменил ногами и пошел по кругу, все по кругу; то одну ногу выкинет, то другую, то поклонится, то подпрыгнет, то вприсядку пойдет — умора! А другие на него смотрят, собрались кругом, крыльями враз хлопают. Не у кого было Зиньке спросить в лесу, что это за птицы-великаны, и полетела она в город к Старому Воробью.

 

И Старый Воробей сказал ей:

 

— Это журавли; птицы серьезные, почтенные, а сейчас видишь, что выделывают. Потому это, что пришел веселый месяц май, и лес оделся, и все цветы цветут, и все пташки поют. Солнце теперь всех обогрело и светлую всем радость дало.

 

 

ИЮНЬ

 

Решила Зинька: "Полечу-ка я нынче по всем местам: и в лес, и в поле, и на реку... Все осмотрю".

 

Первым делом наведалась к старому другу своему — дятлу-красношапочнику. А он как увидел ее издали, так и закричал:

 

— Кик! Кик! Прочь, прочь! Тут мои владения!

 

Очень удивилась Зинька. И крепко на дятла обиделась: вот тебе и друг!

 

Вспомнила о полевых куропатках, серых, с шоколадной подковкой на груди. Прилетела к ним в поле, ищет куропаток — нет их на старом месте! А ведь целая стая была. Куда все подевались?

 

Летала-летала по полю, искала-искала, насилу одного петушка нашла: сидит во ржи, — а рожь уж высокая, — кричит:

 

— Чир-вик! Чир-вик! Зинька — к нему. А он ей:

 

— Чир-вик! Чир-вик! Чичире! Пошла, пошла отсюда!

 

— Как так! — рассердилась синичка. — Давно ли я всех вас от смерти спасла — из ледяной тюрьмы выпустила, а теперь ты меня и близко к себе не пускаешь?

 

— Чир-вир! — смутился куропачий петушок. — Правда, от смерти спасла. Мы это все помним. А все-таки лети от меня подальше: теперь время другое, мне вот как драться хочется! Хорошо, у птиц слез нет, а то, наверно, заплакала бы Зинька, уж так ей обидно, так горько стало! Повернулась молча, полетела на реку.

 

Летит над кустами, вдруг из кустов — серый зверь! Зинька так и шарахнулась в сторону.

 

— Не узнала? — смеется зверь. — А ведь мы с тобой старые друзья.

 

— А ты кто? — спрашивает Зинька.

 

— Заяц я. Беляк. — Какой же ты беляк, когда ты серый? Я помню беляка: он весь белый, только на ушках черное.

 

— Это я зимой белый: чтобы на снегу меня видно не было. А летом я серый.

 

Ну и разговорились. Ничего, с ним не ссорились.

 

А потом Старый Воробей и объяснил Зиньке:

 

— Это месяц июнь — начало лета. У всех нас, у птиц, в это время — гнезда, а в гнездах — драгоценные яички и птенчики. К своим гнездам мы никого не подпускаем — ни врага, ни друга: и друг может нечаянно разбить яичко. У зверей тоже детеныши, звери тоже никого к своей норе не подпустят. Один заяц без забот: растерял своих детишек по всему лесу, и думать о них забыл. Да ведь зайчаткам мать-зайчиха нужна только в первые дни: попьют они материнское молочко несколько дней, а потом сами травку зубрят. Теперь, — прибавил Старый Воробей, — солнце в самой силе, и самый длинный у него трудовой день. Теперь на земле все найдут, чем набить своим малышам животики.

 

ИЮЛЬ

 

— С новогодней елки, — сказал Старый Воробей, — прошло уже шесть месяцев, ровно полгода. Запомни, что второе полугодие начинается в самый разгар лета. А пошел теперь месяц июль. А это самый хороший месяц и для птенцов и для зверят, потому что кругом всего очень много: и солнечного света, и тепла, и разной вкусной еды.

 

— Спасибо, — сказала Зинька.

 

И полетела.

 

"Пора мне остепениться, — подумала она. — Дупел в лесу много. Займу, какое мне понравится свободное, и заживу в нем своим домком!"

 

Задумать-то задумала, да не так просто оказалось это сделать. Все дупла в лесу заняты. Во всех гнездах птенцы. У кого еще крохотки, голенькие, у кого в пушку, а у кого и в перышках, да все равно желторотые, целый день пищат, есть просят.

 

Родители хлопочут, взад-вперед летают, ловят мух, комаров, ловят бабочек, собирают гусениц-червячков, а сами не едят: все птенцам носят. И ничего: не жалуются, еще песни поют.

 

Скучно Зиньке одной. "Дай, — думает, — я помогу кому-нибудь птенчиков покормить. Мне спасибо скажут".

 

Нашла на ели бабочку, схватила в клюв, ищет, кому бы дать. Слышит — на дубу пищат маленькие щеглята, там их гнездо на ветке. Зинька скорей туда — и сунула бабочку одному щегленку в разинутый рот. Щегленок глотнул, а бабочка не лезет: велика больно.

 

Глупый птенчик старается, давится — ничего не выходит. И стал уже задыхаться. Зинька с испугу кричит, не знает, что делать. Тут щеглиха прилетела. Сейчас — раз! — ухватила бабочку, вытащила у щегленка из горла и прочь бросила.

 

А Зиньке говорит:

 

— Марш отсюда! Ты чуть моего птенчика не погубила. Разве можно давать маленькому целую бабочку? Даже крылья ей не оторвала! Зинька кинулась в чащу, там спряталась: и стыдно ей, и обидно. Потом много дней по лесу летала, — нет, никто ее в компанию к себе не принимает!

 

А что ни день, то больше в лес приходит ребят. Все с корзиночками, веселые; идут — песни поют, а потом разойдутся и ягоды собирают: и в рот и в корзиночки. Уже малина поспела.

 

Зинька все около них вертится, с ветки на ветку перелетает, и веселей синичке с ребятами, хоть она их языка не понимает, а они — ее.

 

И случилось раз: одна маленькая девочка забралась в малинник, идет тихонько, ягоды берет. А Зинька над нею по деревьям порхает. И вдруг видит: большой страшный медведь в малиннике. Девочка как раз к нему подходит, — его не видит.

 

И он ее не видит: тоже ягоды собирает. Нагнет лапой куст — и себе в рот. "Вот сейчас, — думает Зинька, — наткнется на него девочка — страшилище это ее и съест! Спасти, спасти ее надо!"

 

И закричала с дерева по-своему, по-синичьему:

 

— Зинь-зинь-вень! Девочка, девочка! Тут медведь. Убегай!

 

Девочка и внимания на нее не обратила: ни слова не поняла. А медведь-страшилище понял: разом поднялся на дыбы, оглядывается: где девочка? "Ну, — решила Зинька, — пропала маленькая!"

 

А медведь увидел девочку, опустился на все четыре лапы — да как кинется от нее наутек через кусты!

 

Вот удивилась Зинька: "Хотела девочку от медведя спасти, а спасла медведя от девочки! Такое страшилище, а маленького человечка боится!" С тех пор, встречая ребят в лесу, синичка пела им звонкую песенку:

 

              Зинь-зань-ле! Зань-зинь-ле!
              Кто пораньше встает,
              Тот грибы себе берет,
              А сонливый да ленивый
              Идут после за крапивой.

 

Эта маленькая девочка, от которой убежал медведь, всегда приходила в лес первая и уходила из лесу с полной корзинкой.

 

АВГУСТ

 

— После июля, — сказал Старый Воробей, — идет август. Третий — и, заметь себе это, — последний месяц лета.

 

— Август, — повторила Зинька. И принялась думать, что ей в этом месяце делать.

 

Ну, да ведь она была синичка, а синички долго на одном месте усидеть не могут. Им бы все порхать да скакать, по веткам лазать то вверх, то вниз головой. Много так не надумаешь.

 

Пожила немножко в городе — скучно. И сама не заметила, как опять очутилась в лесу.

 

Очутилась в лесу и удивляется: что там со всеми птицами сделалось? Только что все гнали ее, близко к себе и к своим птенцам не подпускали, а теперь только и слышит: "Зинька, лети к нам!", "Зинька, сюда!", "Зинька, полетай с нами!", "Зинька, Зинька, Зинька!".

 

Смотрит — все гнезда пустые, все дупла свободные, все птенцы выросли и летать научились. Дети и родители все вместе живут, так выводками и летают, а уж на месте никто не сидит, и гнезда им больше не нужны. И гостье все рады: веселей в компании-то кочевать.

 

Зинька то к одним пристанет, то к другим; один день с хохлатыми синичками проведет, другой — с гаечками-пухлячками. Беззаботно живет: тепло, светло, еды сколько хочешь.

И вот удивилась Зинька, когда белку встретила и разговарилась с ней. Смотрит — белка с дерева на землю спустилась и что-то ищет там в траве.

Нашла гриб, схватила его в зубы — и марш с ним назад на дерево. Нашла там сучочек острый, ткнула на него гриб, а есть не есть его: поскакала дальше. И опять на землю — грибы искать.

 

Зинька подлетела к ней и спрашивает:

 

— Что ты, белочка, делаешь? Зачем не ешь грибы, а на сучки их накалываешь?

 

— Как зачем? — отвечает белка. — Впрок собираю, сушу в запас. Зима придет — пропадешь без запаса. Стала тут Зинька примечать: не только белки — многие зверюшки запасы себе собирают. Мышки, полевки, хомяки с поля зерна за щеками таскают в свои норки, набивают там свои кладовочки.

 

Начала и Зинька кое-что припрятывать на черный день; найдет вкусные семечки, поклюет их, а что лишнее — сунет куда-нибудь в кору, в щелочку.

 

Соловей это увидел и смеется:

 

— Ты что же, синичка, на всю долгую зиму хочешь запасы сделать? Этак тебе тоже нору копать впору. Зинька смутилась.

 

— А ты как же, — спрашивает, — зимой думаешь?

 

— Фьють! — свистнул соловей. — Придет осень, — я отсюда улечу. Далеко-далеко улечу, туда, где и зимой тепло и розы цветут. Там сытно, как здесь летом.

 

— Да ведь ты соловей, — говорит Зинька, — тебе что: сегодня здесь спел, а завтра — там. А я синичка. Я где родилась, там всю жизнь и проживу.

 

А про себя подумала: "Пора, пора мне о своем домке подумать! Вот уж и люди в поле вышли — убирают хлеб, увозят с поля. Кончается лето, кончается..."

 

 

СЕНТЯБРЬ

 

— А теперь какой месяц будет? — спросила Зинька у Старого Воробья.

 

— Теперь будет сентябрь, — сказал Старый Воробей. — Первый месяц осени. И правда: уже не так стало жечь солнце, дни стали заметно короче, ночи — длиннее, и все чаще стали лить дожди.

 

Первым делом осень пришла в поле. Зинька видела, как день за днем люди свозили хлеб с поля в деревню, из деревни — в город. Скоро совсем опустело поле, и ветер гулял в нем на просторе.

 

Потом раз вечером ветер улегся, тучи разошлись с неба. Утром Зинька не узнала поля: все оно было в серебре, и тонкие-тонкие серебряные ниточки плыли над ним по воздуху.

 

Одна такая ниточка, с крошечным шариком на конце, опустилась на куст рядом с Зинькой. Шарик оказался паучком, и синичка, недолго думая, клюнула его и проглотила. Очень вкусно! Только нос весь в паутине.

 

А серебряные нити-паутинки тихонько плыли над полем, опускались на жнитво, на кусты, на лес: молодые паучки рассеялись так по всей земле. Покинув свою летательную паутинку, паучки отыскивали себе щелочку в коре или норку в земле и прятались в нее до весны.

 

В лесу уже начал желтеть, краснеть, буреть лист. Уже птичьи семьи-выводки собирались в стайки, стайки — в стаи. Кочевали все шире по лесу: готовились в отлет.

 

То и дело откуда-то неожиданно появлялись стаи совсем незнакомых Зиньке птиц — долгоногих пестрых куликов, невиданных уток. Они останавливались на речке, на болотах; день покормятся, отдохнут, а ночью летят дальше — в ту сторону, где солнце бывает в полдень. Это пролетали с далекого севера стаи болотных и водяных птиц. Раз Зинька повстречала в кустах среди поля веселую стайку таких же, как она сама, синиц: белощекие, с желтой грудкой и длинным черным галстуком до самого хвостика. Стайка перелетела полем из леска в лесок.

 

Не успела Зинька познакомиться с ними, как из-под кустов с шумом и криком взлетел большой выводок полевых куропаток. Раздался короткий страшный гром — и синичка, сидевшая рядом с Зинькой, не пискнув, свалилась на землю. А дальше две куропатки, перевернувшись в воздухе через голову, замертво ударились о землю.

 

Зинька до того перепугалась, что осталась сидеть, где сидела, ни жива ни мертва. Когда она пришла в себя, около нее никого не было — ни куропаток, ни синиц. Подошел бородатый человек с ружьем, поднял двух убитых куропаток и громко крикнул:

 

— Ау! Манюня!

 

С опушки леса ответил ему тоненький голосок, и скоро к бородатому подбежала маленькая девочка. Зинька узнала ее: та самая, что напугала в малиннике медведя. Сейчас у нее была в руках полная корзинка грибов.

 

Пробегая мимо куста, она увидела на земле упавшую с ветки синичку, остановилась, наклонилась, взяла ее в руки. Зинька сидела в кусту не шевелясь. Девочка что-то сказала отцу, отец дал ей фляжку, и Манюня спрыснула из нее водой синичку. Синичка открыла глаза, вдруг вспорхнула — и забилась в куст рядом с Зинькой.

 

Манюня весело засмеялась и вприпрыжку побежала за уходившим отцом.

 

ОКТЯБРЬ

 

— Скорей, скорей! — торопила Зинька Старого Воробья. — Скажи мне, какой наступает месяц, и я полечу назад в лес: там у меня больной товарищ.

 

И она рассказала Старому Воробью, как бородатый охотник сшиб с ветки сидевшую рядом с ней синичку, а девочка Манюня спрыснула водой и оживила ее.

 

Узнав, что новый месяц, второй месяц осени, называется октябрь, Зинька живо вернулась в лес.

Ее товарища звали Зинзивер. После удара дробинкой крылышки и лапки еще плохо повиновались ему. Он с трудом долетел до опушки. Тут Зинька отыскала ему хорошенькое дуплишко и стала таскать туда для него червячков-гусениц, как для маленького. А он был совсем не маленький: ему было уже два года, и, значит, он был на целый год старше Зиньки.

Через несколько дней он совсем поправился. Стайка, с которой он летал, куда-то исчезла, и Зинзивер остался жить с Зинькой. Они очень подружились.

 

А осень пришла уже и в лес. Сперва, когда все листья раскрасились в яркие цвета, он был очень красив. Потом подули сердитые ветры. Они сдирали желтые, красные, бурые листья с веток, носили их по воздуху и швыряли на землю. Скоро лес поредел, ветки обнажились, а земля под ними покрылась разноцветными листьями. Прилетели с далекого севера, из тундр, последние стаи болотных птиц. Теперь каждый день прибывали новые гости из северных лесов: там уже начиналась зима.

 

Не все и в октябре дули сердитые ветры, не все лили дожди: выдавались и погожие, сухие и ясные дни. Нежаркое солнышко светило приветливо, прощаясь с засыпающим лесом. Потемневшие на земле листья тогда высыхали, становились жесткими и хрупкими. Еще кое-где из-под них выглядывали грибы — грузди, маслята.

 

Но хорошую девочку Манюню Зинька и Зинзивер больше уж не встречали в лесу.

 

Синички любили спускаться на землю, прыгать по листьям — искать улиток на грибах. Раз они подскочили так к маленькому грибу, который рос между корнями белого березового пня. Вдруг по другую сторону пня выскочил серый, с белыми пятнами зверь.

 

Зинька пустилась было наутек, а Зинзивер рассердился и крикнул:

 

— Пинь-пинь-черр! Ты кто такой?

 

Он был очень храбрый и улетал от врага, только когда враг на него кидался.

 

— Фу! — сказал серый пятнистый зверь, кося глазами и весь дрожа. — Как вы с Зинькой меня напугали! Нельзя же так топать по сухим, хрустким листьям! Я думал, что лиса бежит или волк. Я же заяц, беляк я. — Неправда! — крикнула ему с дерева Зинька. — Беляк летом серый, зимой белый, я знаю. А ты какой-то полубелый.

 

— Так ведь сейчас ни лето, ни зима. Вот и я ни серый, ни белый. — И заяц захныкал: — Вот сижу у березового пенька, дрожу, шевельнуться боюсь. Снегу еще нет, а у меня уже клочья белой шерсти лезут. Земля черная. Побегу по ней днем — сейчас меня все увидят. И так ужасно хрустят сухие листья! Как тихонько ни крадись, прямо гром из-под ног.

 

— Видишь, какой он трус, — сказал Зинзивер Зиньке. — А ты его испугалась. Он нам не враг.

 

НОЯБРЬ

 

Враг — и страшный враг — появился в лесу в следующем месяце. Старый Воробей назвал этот месяц ноябрем и сказал, что это третий и последний месяц осени.

 

Враг был очень страшный, потому что он был невидимка. В лесу стали пропадать и маленькие птички и большие, и мыши, и зайцы. Только зазевается зверек, только отстанет от стаи птица — все равно ночью, днем ли, — глядь, их уж и в живых нет.

 

Никто не знал, кто этот таинственный разбойник: зверь ли, птица или человек? Но все боялись его, и у всех лесных зверей и птиц только и было разговору, что о нем. Все ждали первого снега, чтобы по следам около растерзанной жертвы опознать убийцу.

 

Первый снег выпал однажды вечером. А на утро следующего дня в лесу не досчитались одного зайчонка. Нашли его лапку. Тут же, на подтаявшем уже снегу, были следы больших, страшных когтей. Это могли быть когти зверя, могли быть когти и крупной хищной птицы. А больше ничего не оставил убийца: ни пера, ни шерстинки своей. — Я боюсь, — сказала Зинька Зинзиверу. — Ох, как я боюсь! Давай улетим скорей из лесу, от этого ужасного разбойника-невидимки.

 

Они полетели на реку. Там были старые дуплистые ивы-ракиты, где они могли найти себе приют.

 

— Знаешь, — говорила Зинька, — тут место открытое. Если и сюда придет страшный разбойник, он тут не может подкрасться так незаметно, как в темном лесу. Мы его увидим издали и спрячемся от него.

 

И они поселились за речкой. Осень пришла уже и на реку. Ивы-ракиты облетели, трава побурела и поникла. Снег выпадал и таял. Речка еще бежала, но по утрам на ней был ледок. И с каждым морозцем он рос. Не было по берегам и куликов. Оставались еще только утки. Они крякали, что останутся тут на всю зиму, если река вся не покроется льдом. А снег падал и падал — и больше уж не таял.

 

Только было синички зажили спокойно, вдруг опять тревога: ночью неизвестно куда исчезла утка, спавшая на том берегу, — на краю своей стаи.

 

— Это он, — говорила, дрожа, Зинька. — Это невидимка. Он всюду: и в лесу, и в поле, и здесь, на реке.

 

— Невидимок не бывает, — говорил Зинзивер. — Я выслежу его, вот постой!

 

И он целыми днями вертелся среди голых веток на верхушках старых ив-ракит: высматривал с вышки таинственного врага. Но так ничего и не заметил подозрительного.

 

И вот вдруг — в последний день месяца — стала река. Лед разом покрыл ее — и больше уж не растаял. Утки улетели еще ночью.

 

Тут Зиньке удалось наконец уговорить Зинзивера покинуть речку: ведь теперь враг мог легко перейти к ним по льду. И все равно Зиньке надо было в город: узнать у Старого Воробья, как называется новый месяц.

 

 

ДЕКАБРЬ

 

Полетели синички в город. И никто, даже Старый Воробей, не мог им объяснить, кто этот невидимый страшный разбойник, от которого нет спасенья ни днем, ни ночью, ни большим, ни маленьким.

 

— Но успокойтесь, — сказал Старый Воробей. — Здесь, в городе, никакой невидимка не страшен: если даже он посмеет явиться сюда, люди сейчас же застрелят его. Оставайтесь жить с нами в городе. Вот уже начался месяц декабрь — хвостик года. Пришла зима. И в поле, и на речке, и в лесу теперь голодно и страшно. А у людей всегда найдется для нас, мелких пташек, и приют и еда.

 

Конечно, Зинька с радостью согласилась поселиться в городе и уговорила Зинзивера. Сперва он, правда, не соглашался, хорохорился, кричал:

 

— Пинь-пинь-черр! Никого не боюсь! Разыщу невидимку!

 

Но Зинька ему сказала:

 

— Не в том дело, а вот в чем: скоро будет Новый год. Солнышко опять начнет выглядывать, все будут радоваться ему. А спеть ему первую весеннюю песенку тут, в городе, никто не сможет: воробьи умеют только чирикать, вороны только каркают, а галки — галдят. В прошлом году первую весеннюю песенку солнцу спела тут я. А теперь ее должен спеть ты.

 

Зинзивер как крикнет:

 

— Пинь-пинь-черр! Ты права. Это я могу. Голос у меня сильный, звонкий, — на весь город хватит. Остаемся тут!

 

Стали они искать себе помещение. Но это оказалось очень трудно. В городе не то что в лесу: тут и зимой все дупла, скворешни, гнезда, даже щели за окнами и под крышами заняты. В том воробьином гнездышке за оконницей, где встретила елку Зинька в прошлом году, теперь жило целое семейство молодых воробьев.

 

Но и тут Зиньке помог Старый Воробей. Он сказал ей:

 

— Слетайте-ка вон в тот домик, вон — с красной крышей и садиком. Там я видел девочку, которая все что-то ковыряла долотом в полене. Уж не готовит ли она вам — синичкам — хорошенькую дуплянку?

 

Зинька и Зинзивер сейчас же полетели к домику с красной крышей. И кого же они первым делом увидели в саду, на дереве? Того страшного бородатого охотника, который чуть насмерть не застрелил Зинзивера.

 

Охотник одной рукой прижимал дуплянку к дереву, а в другой держал молоток и гвозди. Он наклонился вниз и крикнул:

 

— Так, что ли?

 

И снизу, с земли, ему ответила тоненьким голоском Манюня:

 

— Так, хорошо! И бородатый охотник большими гвоздями крепко прибил дуплянку к стволу, а потом слез с дерева.

 

Зинька и Зинзивер сейчас же заглянули в дуплянку и решили, что лучшей квартиры они никогда и не видели: Манюня выдолбила в полене уютное глубокое дуплишко и даже положила в него мягкого, теплого пера, пуха и шерсти.

 

Месяц пролетел незаметно; никто не беспокоил тут синичек, а Манюня каждое утро приносила им еду на столик, нарочно приделанный к ветке. А под самый Новый год случилось еще одно — последнее в этом году — важное событие: Манюнин отец, который иногда уезжал за город на охоту, привез невиданную птицу, посмотреть на которую сбежались все соседи.

 

То была большущая белоснежная сова, — до того белоснежная, что когда охотник бросил ее на снег, сову только с большим трудом можно было разглядеть.

 

— Это злая зимняя гостья у нас, — объяснял отец Манюне и соседям — полярная сова. Она одинаково хорошо видит и днем и ночью. И от ее когтей нет спасенья ни мыши, ни куропатке, ни зайцу на земле, ни белке на дереве. Летает она совсем бесшумно, а как ее трудно заметить, когда кругом снег, сами видите.

 

Конечно, ни Зинька, ни Зинзивер ни слова не поняли из объяснения бородатого охотника. Но оба они отлично поняли, кого убил охотник. И Зинзивер так громко крикнул: "Пинь-пинь-черр! Невидимка!" — что сейчас же со всех крыш и дворов слетелись все городские воробьи, вороны, галки — посмотреть на чудовище.

 

А вечером у Манюни была елка, дети кричали и топали, но синички нисколько на них за это не сердились.

 

Теперь они знали, что с елкой, украшенной огнями, снегом и игрушками, приходит Новый год, а с Новым годом возвращается к нам солнце и приносит много новых радостей.

 


Приготовим и съедим
     

МАМАМ, ПАПАМ И ДЕТЯМ ПОСТАРШЕ

     
  
  
В питании следует заменять сахарозу (сахар) на фруктозу, мед, сладкие фрукты - свежие и вяленые.



            



Источник: http://supercook.ru/skazki/skazki-173.html


В бианки синичкин календарь читать текст фото


В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

В бианки синичкин календарь читать текст

Читать: